Только когда ты повсюду пройдешь

Дружбу и верность храня, как присягу

Ты настоящую цену поймешь

Каждому шагу, ...каждому шагу...

Позвонил Юл Беркович (в альпинизме до КМС выросли вместе и почти в одной связке): «Послушай, секция собирается писать свою историю, и  опять на Эльбрус. Традиция. А ты и Нина Кривошеева – самые непосредственные очевидцы Эльбруса . У тебя должны быть фотографии, и кино ты снимал. Может опишешь какие-нибудь события-воспоминания тех времен для молодежи?»

Как Альпсекция МАИ трагически отметила 50-ти летие своего института.

Эти события связали меня со всеми членами альпсекции МАИ крепкой дружбой на всю жизнь.

Для лучшего понимания текста К.Юнг рекомендовал сообщать о себе хоть какую-то информацию.

Кто я такой и откуда взялся.

Я вырос в Сибири – Горной Шории. Сопки, заросшие тайгой, …колба (черемша), рябчики, кристально чистые ручьи и реки, хариусы, таймени ….и возвышавшийся над всеми – Поднебесный Зуб. Это страна моего голубого детства.

В Москве поступил в аспирантуру и сразу заскучал по горам. Москва в те времена была приветлива. Все желания по «освоению пространств» приветствовались и легко реализовывались. В . в альплагере Узункол я был 3-е разрядником и нарабатывал 2-й. Там то и познакомился с несколькими ребятами и девушками из секции МАИ. Среди них были две подружки Таня Лукьянова и Зоя Строганова – доброжелательные, милые и веселые. Они то мне и сообщили о будущем восхождении на Западную вершину Эльбруса в честь 50-и летия основания МАИ. «Для поддержки мероприятия могли бы взять надежных и достойных…».

Уже прошло более 40 лет, многое забылось, некоторых уже нет. Не взыщите за неточности.

Руководитель восхождения и тренер секции – Алик Ткаченко, мастер спорта, и чуть ли не «снежный барс». Его главный и верный помощник Олег Ивашкин.

Остальные участники: Нина Кривошеева – старшая сестра и мать секции, Руд Смирнов – рассудительный атлет (в душе и по виду – Спартак), Михаил Зинин – общий особый любимец, юморист, гитарист, знающий все существующие песни, Таня Лукьянова, Зоя Строганова, Юра Гусев, Слава Мощев, Вячеслав Науменко (старожил секции), Валя Шураева (гренадер), Юлий Беркович, Слава Кротов, я и еще трое, фамилии которых забыл (?Марина, Виктор, Сергей?) – все индивидуальности, каждый – со своим вкладом и местом, объединенные секцией-общиной (коммунизм?).

Из Москвы выехали 2 ноября. 3 – в Терсколе. Зарегистрировались у начспаса Арутюнова. Проверка снаряжения, у всех пуховки, пуховые спальные мешки и штаны. Узнали, что незадолго до нас на эту же вершину поднималась многочисленная группа из олимпиады Кабардино-Балкарии.

4-го вышли на 105 пикет с хорошо нагруженными абалаковскими рюкзаками (теперь такие можно увидеть только в музее, как и ледовые крючья, кошки, ВЦСПСные карабины, тяжелые рации, «черные джеки» и австрийские «фебусы», своих шмелей еще не было). За нами увязялась щупленькая собачка, которая станет полноправным участником, восходителем и свидетелем трагедии.

На привалах, вечерами собирались кружком и пели песни под Мишину гитару. Песня года, которую особенно любил Олег Ивашкин – «Опять я Баксаном любуюсь, как сказкой…». Зинин учил выживанию, в частности всегда иметь запасные шерстяные и сухие стельки. Сушить можно на груди в дороге или в спальном мешке. Ткаченко выдерживал дисциплину, дежурные, подъем, зарядка, построение и т.д.

Переночевали, часть – в палатках-серебрянках, часть – в домике.

Ночью выпал снег, ни о какой тропе (от олимпиады) и каких-то ее признаков речи не было. Помню, что старались идти правее, подальше от системы трещин. Ребята по очереди и парами несли . канистру бензина – через ледоруб, как через палку. Я был в паре с Олегом Ивашкиным.

5-го были на «приюте 11». На следующий день было намечено тренировочное восхождение, а 7-го, в праздник Революции – восхождение, со знаменем, вымпелом и маленьким «обелиском». Погода стояла хорошая. Кто-то не захотел жить в приюте и поставили одну палатку – у входа в приют, но к вечеру ее убрали.

Тренировка прошла легко, щедяще. До перемычки немного не дошли, лучше отдохнуть «перед боем». Сфотографировались на фоне панорамы гор и знамени.  

7-го – сильный ветер, пурга. По рации запретили восхождение. 8-го – то же самое, но явно – на спад.

9-го чистое небо, морозец, звезды, внизу – плотное покрывало облаков. Море облаков от горизонта до горизонта, а мы, как на острове Эльбрус. Вышли с рассветом. На перемычке – час отдыха. Тепло, заветренно, сильная радиация. Все расстегнулись, кое кто прилег на снегу. По легенде после войны здесь сидел замерзший немецкий солдат.

У Олега была плотное, непродуваемое, теплое байковое белье и под ним еще что-то. Он решил пуховку оставить на перемычке и налегке идти на вершину. Эта оплошность обнаружилась уже на подъеме, когда кончилось заветрие и начал подниматься ветер. На склоне вместо снега – фирн, трикони держат плохо, одели коши и связались. Но с набором высоты склон стал положе. Трещин нет, «улететь» некуда. Развязались и некоторые сняли кошки.

Но все сильнее дул ветер, и «море облаков» стало подниматься (верный признак ухудшения погоды). Вышли на вершину. Туман с разрывами, ветер. Но оказалось – северное плечо. Метров через 150 южнее – вершина. Тур, вымрелы и др. подарки вершине. Видимость ухудшается, ветер усиливается. И радость, и тревога, и разочарование из-за отсутствия панорамы. Фото,  киносъемка (я снимал все до этого времени). Видя мою возню с аппаратурой, Алик дал мне свои запасные «высотные» рукавицы, связанные веревочкой «через плечи». На меху, самодельные, на вид неказистые, но удобные. Руки сами вставляются в мягкое тепло. До сих пор храню.

Команда – вниз. Спускаться решили не по пути подъема, а чуть севернее, т.к. положе спуск и можно бежать. Олег бежал первым (замерз без пуховки) на 6-. впереди меня, за ним – собачка. Севернее нас тянулась полоской выемка. Олег кричит – «это же тропа, притоптанная олимпиадой…!», переходит на нее и….проваливается… следом скалывается фирновая доска вдоль всей трещины, которая открылась на 30-. в длинну. Собачка, бежавшая за ним успела выпрыгнуть уже из трещины.

«Олег провалился…» – кричали. Кричал ли я – не помню. Забивал крючья и спускал веревку. Первые спустились С.Мощев и Нина, рюкзак с необходимыми причендалами и последний, третий – я. Остальным – вниз на приют, т.к. непогода не на шутку разыгралась. Кто-то снял с себя пуховку (кажется – Руд) и вроде был пуховой мешок (на всякий случай) Где Ткаченко, Зинин? Они были последними и их нигде не было видно.

На глубине 25м трещины – снежная перемычка. Не сразу определили – где копать. Боялись, что мост провалится еще ниже (еще не был гляциологом и не знал, что трещин не бывает глубже .) Копали, рыхлили снег ледорубами, грузили шапками в рюкзаки и оттаскивали за края воронки. (На перемычке образовывалась яма, воронка и снег осыпался с боков на дно вновь. Не только копали вглубь, но и вширь). Тесно.

И тут по трещине сверху, как привидение, подходит Миша Зинин. Оказывается, что услышав крики, он бросился напрямую к нам и провалился в ту же трещину, только выше. Снежную доску на поверхности не стронул.  Упал удачно. Где Алик? Был сзади…

Сперва откопали руку, потом голову. Живой, но с остекленевшими глазами. Крики истошныне и длинные – как вой, заставляющие нас быстрее двигаться, а может в суете мешать друг другу. Свободные от работы скипятили чай (в трещине тесно, копать можно только двоим). Не пьет, только кричит (без сознания). При судорожном вдохе чай попадает в легкие. Отказались отогреть чаем. Откопали грудную клетку и одели пуховку, сняли его мокрое байковое белье, но вытянуть из снега невозможно, буквально запрессован. Попробовали тянуть руками и веревками… А вдруг перелом позвоночника? Вырыли глубокую воронку (Олег был придавлен снежной доской и лежал под углом градусов 40), - копали буквально до триконей.

Стали отогревать его голыми телами (Нина предложила). Но он уже не кричал, затих. Может был перелом основания черепа? Искусственное дыхание рот в рот, массаж сердца, растирание.  Наверное больше часа старались так и эдак вернуть его к жизни. Холодный, как лед. А мы выбились из сил. Видимо, в основном – духовно, так как все усилия оказывались бесполезными. (Уже не помню точно, засунули ли мы его в спальный мешок, или сделали это уже при повторном возвращении).

Пульса нет, дыхания нет, сердце не прослушивается… умер…

Ребята расклеились, особенно Слава. У всех депрессия… Только Нина всех тормошила. Постелили веревки, рюкзаки и сели плотно к друг к другу, спина к спине. Иногда Нина заставляла всех вставать и двигаться, приседать. Очень холодно…Мощева чуть не била.

На верху воет ветер, сдувает колючие кристаллы льда. Но к середине ночи ветер стих и стало серьезно подмораживать.

Утро… Лежит Олег… И остальные пришибленные. Я говорю Мише – «ты из нас самый опытный, давай выбираться». Миша стал колдовать с репшнурами и веревками. Схватывающие узлы не держат, веревки обледенели и прусик скользит.  «Будем ждать помощи» – заключил Миша. Слава ко всему безразличен. Нина принимается кипятить чай, но бензин в примусе закончился…

Помню, мне было стыдно перед родственниками и друзьями. Скажут, «вот, горе альпинисты, не могли выбраться из трещины…Друга не уберегли, заморозили и сами замерзли… Друг детей не оставил, и вы не оставите – позорники».

 На «автомате» стал экспериментировать. Холодно, пальцы плохо шевелятся. Пробую «схватывающий пожарник» (через карабин). Скользит. Грею руками и прусик и веревку. Не скользит только в этом месте, а дальше - опять скользит. Вяжу полуторный прусик (с одним оборотом внизу). Держит! Спасемся! Депрессия уходит – «мы еще будем нужны друг другу…». Вылезаю на поверхность. Запасная петелька и репшнур пригодились при преодолении перегиба.

Забиваю добавочный 3-й крюк для страховки и организовываю все для подъема способом «нога-нога». Поднимается Мощев. «Правой…Левой…Правой…» Снизу от перемычки кто-то поднимается к нам. Беркович. «Где Ткаченко? Зинин?…Голодный? Держи конфету…» Так мы с ним познакомились. Потом подошел Слава Кротов.

Вылез Мощев. Потом Нина. Потом рюкзаки с барахлом. Миша закрепил страховочную веревку на Олеге и тоже вылез. Вытаскивать Олега не стали, не было сил на транспортировку. И погода резко портилась. От ворон сохраннее будет в трещине. Побежали вниз.

Была надежда, что Алик какими то путями вернется на приют. Но его не было. Не было и Виктора, но позже он пришел откуда-то снизу и нес ахинею про свою «ночь» (костер, люди, гостеприимство, но надо идти – искать своих). «Поехала крыша» или пересидел где-то холодную ночь со сном-видением? И не поморозился…

По рации сообщили, что погиб О.Ивашкин и нет А.Ткаченко.

11-14 ноября – сильный ветер с морозом. Сделали маски – без них невозможно было выйти и что то делать на 40-градусном ветру. Работал я на строительстве трассы к Усть-Илиму при –56, но там такие морозы бывают всегда без ветра. Не дыши открытым ртом – и все впорядке. А тут – настоящая Антарктида. Пытались выходить наверх искать Алика и каждый раз возвращались помороженные.

15-го снизу, не смотря на непогоду подошла группа спасателей – 4 чел., друзья Алика, мастера спорта. Зимнее высотное обмундирование, унты, только на Толике Нелидове теплые высотные австрийские ботинки.  На следующий день ушли наверх, никого с собой не взяли и поздно вечером спустились помороженными. Толик Нелидов обморозил стопы, всей группой оттирали и массировали ноги, делали теплые ванны, чтобы восстановить кровообращение и добиться покраснения. Делали какие-то уколы. Но бесполезно. Опасность гангрены.

Через пару дней все спустились вниз, хоть непогода не намного утихала. Носки дополнительно оборачивали бумагой, газетами. Нелидов шел сам на своих опухших и обмороженных ногах с почерневшими пальцами (в безразмерных унтах).

19-20 – разборка с начспасом Арутюновым. Всем «большой втык». Кто останется транспортировать тело вниз? Выбрали Берковича, Кротова, Мощева и меня. (От куда были унты, не помню. Выдали из запасов начспаса?)

22 – приют. 23 - выход наверх затемно. Нашли трещину, связались, поднялись вдоль нее нее. Выше она вся была закрыта. «Дырку от Миши» не нашли - или перемело или заиндевела. Но на самом верху, почти на плече, на перегибе, нашли «раскрытую пасть» с дыркой. Подходить близко опасно – дырка в виде многолучевой звездочки. Подползли со страховкой. И похоже – пробита (края не округлые от ветра, а сколотые, обрушенные). Внизу темень и мрак, покричали на всякий случай. Спускаться вниз опасно – глыбы висят на соплях.

Вернулись к трещине Олега, вытащили его из трещины с использованием «полиспаста из карабинов» (руками вытащить не смогли, тяжелый. И на перегибе большое трение.) Обвязали веревками (он в спальном мешке) и потащили-поволокли его вниз. После перемычки нужно было идти под углом к склону, траверсом со спуском. Одному приходилось сзади удерживать его от проскальзывания вниз и переворачивания.

В то время среди нас было убеждение, что наука уже научилась оживлять замороженное тело. Как замороженная рыба иногда оживает и клетки не рвутся льдом. Локоть Олега сильно выперала из мешка. Мешок в этом месте порвался (фирн, как наждак), пуховка на локте тоже – до мяса. Мы  перебинтовали локоть, как живому, дополнительно обмотали рюкзаком. Переночевали на приюте.

Ночью выпал глубокий снег, потеплело. Тащили до 105 пикета, оставляя глубокую борозду, как после бульдозера. Пожалели, что не было лыж. Этот день был самый тяжелый, все падали от усталости.  

Помню разговоры в домике «за чаем» с обсуждением спас работ на Ужбе (за год или два до нас). ((Два опытных мастера спорта перед началом зимы решили подняться на Ужбу. На спуске их прихватила «непогодь». Один сломал ногу. Поставили палатку сообщили по рации и стали ждать улучшения погоды или спасателей. Спасатели вышли и двое из них погибли. Спасработы прикрыли до улучшения погоды, но она так и не улучшилась. Прошло больше месяца, зима, рация молчит, смысла выходить наверх уже нет, да и опасность зимой тройная. По весне поднялись, откопали палатку. Два трупа. Один обглодан. Оставшийся в живых какое-то время ел умершего.  Похоже на /Эскимосские тяжелые зимы, повторяющиеся раз в 40 лет. Добровольное самоубийство стариков для сохранения рода. Стефансон. Гостеприимная Арктика./)) Помню, Беркович на это сказал: «Ребята, если мы попадем в такую ситуацию, не ешьте меня всего – оставьте голову».

Кажется, на пикете была рация и мы сообщили, что Олега благополучно дотащили и утром выходим вниз. На спуске нас встретили и помогли.

В Москву мы вернулись числа 3-4 ноября. Всю секцию позвали на поминки на 40 день. Родители Олега и его младшая сестра плакали. И кое кто из нас тоже. Посмотрели мое кино с живым Олегом. Пели его любимые песни, душой был с нами…

Гори, моя осень, в березовой роще

Уже не звучит над Баксаном гитара.

Все стало сложнее, а может быть проще,

Да жаль только листья все поразметало.

        (и «смыслы все перемешало»)

Каждый чувствовал свою вину перед родственниками, что они живые, а Олега нет. Не уберегли… Такое же чувство вины  у солдат, сообщающим родственникам о погибшем. В древней Руси, да и сегодня в притибетной Индии существует традиция-обычай: муж отвечает за жену, жена – за мужа. В несчастье с женой виноват муж, в несчастье с мужем виновата жена. За детей отвечают родители, и если ответственность была гармоничной, то и «сын» отвечает за «отца». Все повязаны. «Блудный сын» - вина отца. Разделяю древнюю мудрость.

Пленку я оставил родителям. Наверное, у сестры она до сих пор хранится.

Что же нас гонит в горы? В чем духовный смысл альпинизма, сложного туризма, экспедиций? (Но не экстримов, типа «русской рулетки», где от тебя ничего не зависит). Как у Высоцкого:

«Север, воля, надежда, страна без границ

Снег – как долгая жизнь без вранья.

«Воронье» вам «не выклюет глаз из глазниц».

Потому что не водится там «воронья».

        (В прямом и аллегорическом смыслах)

Вторая причина - общинный социализм в группе, даже коммунизм. Общая цель и все остальное. Забота сперва обо всех, потом о себе. Одному опасно, тяжело, нерационально, бессмысленно. Раз испытав эту ответную всеобщую заботу о тебе, понимаешь, что ничего нет ценнее. Любовь? Основа жизни? Никогда не исчезнет мечта человечества в настоящий социализм-коммунизм.

Хотя умом понимаешь, что коллективы структурируются по интересам. И главные его признаки грубо можно разделить на три группы (по бессознательному и сознанию). «Хочу и Могу» - 30% в СССР и 10% в РФии (другие условия существования), «Хочу, но не Могу; или не Могу, но Хочу» - это, кто работает не за интерес, а за «хлеб и зрелища» – 60% и 80%, «Не Хочу и не Могу» – 10%, при любом режиме, ни какими силами не заставишь работать и не паразитировать.

 И отделить одну группу от другой  или заставить всех быть в одной - невозможно (Ленин и Сталин пытались всех перевести в 1-ю, и многие до них).*

 В любой группе есть свой высший ответственный за «свой образ жизни». При его исчезновении другой занимает его место. И такое происходит одинаково в разных социальных группах (иногда рабовладельческий социализм), которые слабо пересекаются. Переходы из одной группы в другую редки. Какая-то квантованность, ступенчатость, а не непрерывность, плавность перехода.

  Надежда на медленно меняющуюся нравственность. Через беды, которые лечат вслед за неправильным использованием прогресса, который калечит (но цена бывает слишком высока), Медленно меняющаяся нравственность, которая заставляет мутировать человечество, надеюсь, в нужную сторону. От эгоизма к совести, а не наоборот. Критическая масса сорвет процесс в сторону Жизни или Смерти?

  * //Изменение бессознательного (Хочу) подобно мутации. Оно легко меняется в детстве. Но детство запечатлевает поведение и образ жизни взрослых (99-80% от родителей), которые инерционны и почти не меняются даже в катарсисах. Из-за этого такая «мутация» в лучшем случае (при постоянном векторе «Хочу») длится более 5 поколений.

С сознанием, интеллектом (Могу) – проще. Оно поддается гармоничному обучению и в зрелом возрасте, легко контролируется и измеряется субъектом и объектом. Но все равно «служит» Хочу.

Большевики заложили в структурализацию общества (кроме вполне приемлемого «Хочу и Могу» (помните? – «не можешь –научим, не хочешь –заставим»)) еще и классово-религиозный отбор, от которого нынешняя КПРФ отказалась (как и от «заставим»). Это вселяет надежду. Но общество не торопится им поверить. Старая «прививка» сильна.  А для меня – по жизни и христиански – лучше верить (до первого обмана), чем  не верить.//

И третья причина – атавистический, подсознательный (и более верный, не выродившийся) поиск высшего Внешнего Сознания – Бога. Что там Выше? Что там за Горизонтом? И кто такой я в сравнении с Ним? Я или я? Какое мое место и возможности? Кому и чем я могу помочь? Или только себе? А то и себе не в силах?

Есть и еще причины, но их можно вписать в перечисленные.

А по Эльбрусу напутствие – погода может резко меняться за полчаса – от жары до вьюги, от вьюги – до морозного, сдувающего ветра. Нужно быть ко всему готовым.

                            Воспоминания давно минувших дней и сегодняшние размышления.

                       27.05.2009    Соротокин Мих. Мат.  69 лет, ныне крестьянин, пасечник.